Распечатать
Оценить статью
(Голосов: 39, Рейтинг: 3.82)
 (39 голосов)
Поделиться статьей
Константин Пахалюк

Магистр политологии, член Российской ассоциации историков Первой мировой войны

1 августа в России отмечается день Памяти русских солдат, погибших в годы Первой мировой войны. Это четвертый (и для России — последний) год юбилейного «столетия». Значительные государственные и общественные усилия были направлены на то, чтобы вернуть память об этих событиях и найти им место в национальном историческом нарративе.

Актуализация тематики Первой мировой в контексте внешней политики России структурировалась дискурсом внешнеполитической идентичности с его императивом обозначить роль России в истории Европы. Подобный государствоцентризм больше подходил для двусторонних отношений, а потому неудивительно, что Россия практически не принимала участие в общеевропейских мероприятиях, которые фиксировали представление о войне как об общей трагедии.

Основная активность осуществлялась общественными организациями и дипломатическими представительствами, а потому общая тенденция скорее заключалась в том, чтобы не допустить политизации юбилея. С одной стороны, очевиден политический императив, направленный на подчеркивание роли России в тех событиях, с другой — попытка представить обращение к прошлому как проведение «нейтральной» культурной политики.

Хотя Первая мировая (за исключением украинского направления) не превратилась в объект «войн памяти», многочисленные мероприятия скорее производили впечатление локальных событий. Вместе с тем созданная «инфраструктура памяти» представляет собой определенный актив, и важно, чтобы в дальнейшем она не была утрачена, а это возможно только если ее актуализация будет проводиться регулярно. Критический пересмотр основ дискурса внешнеполитической идентичности и отказ от восприятия истории как чего-то объективного и нуждающегося в защите позволили бы перестать рассматривать историческую проблематику как поле «информационной войны» и перевести всю работу в более прагматичное русло по созданию общих символов, служащих интеграторами если не самих стран, то отдельных межнациональных социальных сетей.


1 августа в России отмечается день Памяти русских солдат, погибших в годы Первой мировой войны. Это четвертый (и для России — последний) год юбилейного «столетия». Значительные государственные и общественные усилия были направлены на то, чтобы вернуть память об этих событиях и найти им место в национальном историческом нарративе. Настало время подводить промежуточные итоги. В этой статье полагаем необходимым обратить внимание на инструментализацию памяти о Первой мировой войне во внешнеполитическом контексте [1].

К вопросу о теоретическом языке

Владимир Поморцев, www.pomortzeff.com
Памятник над могилами русских военнопленных на кладбище австрийского концлагеря Йозефштадт в окрестностях современного чешского города Яромерж на северо-востоке страны>

Как изучать использование истории в контексте международных отношений? Что стоит за публичными обращениями к совместному прошлому? Где провести границу между «политической» и «неполитической» интерпретацией истории? Ответы на эти вопросы не могут быть найдены только при изучении конкретного материала, они требуют определенного теоретического языка, ориентирующего на выявление одних взаимосвязей и отсечение иных.

В контексте memory studies существует традиция рассматривать историческую память как производную от сложившихся социальных отношений в рамках конкретного национального государства. Еще в межвоенные годы М. Хальбвакс ввел понятие «социальных рамок памяти», которые структурируют индивидуальное восприятие прошлого [2]. В дальнейшем вопрос формирования коллективной памяти (в терминологии А. Ассман — она же политическая) теснейшим образом увязывался с процессами нациестроительства. В 1980-е гг. с развитием конструктивистского подхода в nation studies общепринятым стал тезис о значимости коллективных представлений о прошлом для формирования «воображаемого сообщества» (Б. Андресон) и легитимации его посредством «изобретенных традиций» (Э. Хобсбаум). В рамках национально-центричной парадигмы в 1980-1990-е гг. был выполнен и исследовательский проект П. Нора «места памяти».

Неудивительно, что данная проблематика весьма слабо соприкасалась с международным измерением. В рамках науки о международных отношениях ни одна из ключевых школ не уделяла ей достаточного внимания, а специалисты в области исторической памяти ограничивались проведением кросс-культурных сравнений либо выделением специфики отдельных регионов (например, российский историк А. Миллер предложил рассматривать процессы политизации истории в Восточной Европе в 1990-2000-е гг. как особую форму исторической политики) [3].

Обращение к прошлому может превратиться в точку притяжения и формирования социальных сетей.

Собственно, в мире национальных государств с приматом принципа суверенитета проблематика истории и не могла играть первостепенную роль. В условиях нарастающей глобализации, формирования транснациональных связей и ослабления значимости территориального фактора интеграции гуманитарная (в том числе и историческая) проблематика стала выдвигаться вперед. В обращении к событиям прошлого на международной арене можно усмотреть преследование следующих целей:

1. Легитимация конкретных политических действий (например, в конце 1990-х гг. проамериканские СМИ активно сравнивали С. Милошевича с Гитлером, а косоваров — с евреями в целях легитимации бомбардировки Белграда силами НАТО;

2. Легитимация / делегитимация конкретного исторического прецедента, приведшего к установлению той или иной нормы. По сути артикуляция определенных исторических оценок направлена либо на усиление конкретных институтов, либо на их разрушение. Так, во время перестройки в СССР в странах Прибалтики начался пересмотр официальной версии событий 1939-1940-х гг. в целях представить их как «оккупацию», что делало закономерным требование о выходе из состава союза;

3. Использование истории как инструмента «мягкой силы», который направлен на формирование как позитивного образа страны за рубежом, так и общего (межгосударственного или регионального) символического пространства, которое способствовало бы сотрудничеству. В этом контексте история может рассматриваться как часть культурной составляющей внешней политики, а также один из предметов публичной дипломатии.

4. Эстетическая функция обращения к совместному прошлому. Прежде всего, речь идет об организации зарубежных визитов, когда, например, главы государств совместно открывают памятники, возлагают цветы на могилы или посещают музеи. Что стоит за подобными символическими жестами? С одной стороны, чисто утилитарные импликации, связанные с организацией пребывания делегаций и формированием позитивного эмоционального фона переговоров, с другой — придание визитам символического и ценностного измерения, которое приобретает значимость уже в медийном пространстве за счет относительно произвольных попыток «расшифровать» эти символы, влияющие на репрезентацию данных политических событий.

Помимо специфических политических функций стоит выделить кратко те, которые напрямую не могут рассматриваться как таковые, однако в условиях глобализирующегося мира могут иметь важное значение. Во-первых, историческое прошлое может быть использовано для привлечения финансовых потоков, которые могут быть значимы для экономического развития как целых стран, так и отдельных регионов. Во-вторых, обращение к прошлому может превратиться в точку притяжения и формирования социальных сетей. Научные конференции, исследовательские проекты, различные мероприятия (как одноразовые, так и долгосрочные) — деятельность, которая позволяет устанавливать отношения между различными группами людей, тем самым формируя и интегрируя сети доверия. В большей степени это относится к деятельности на уровне «общественной дипломатии». В контексте российской внешней политики наиболее активно историческое прошлое используется для интеграции т.н. «соотечественников».

Граница между политическим и неполитическим оказывается в реальности плавающей и определяемой всегда контекстуально.

Конечно, выделенные функции являются теоретическим конструктом, который навязывается исследуемой реальности из стремления нащупать более-менее прагматичные основания обращения к истории. При этом он не позволяет решить три принципиальные проблемы. Первая проистекает из многочисленных форм использования прошлого, которым представляется возможным упорядочить через ввод двух понятий: символического жеста и мест памяти. В первом случае подразумеваются различные действия (от выступлений до проведения отдельных мероприятий в виде конференций, торжественных или траурных церемоний), через которых то или иное историческое событие актуализируется и наполняется дополнительным семиотическим значением (включая политическое). Под местами памяти мы подразумеваем различные способы локализации исторических событий с тем, чтобы сделать их устойчивыми и удобными в обращении. Это может быть локализация как пространственная (памятники, здания, кладбища, церкви, воинские поля и пр.), так и временная (например, общие памятные даты). Соответственно, процесс артикуляции истории предстает как набор символических жестов, ограниченных по времени и менее устойчивых, однако наполняющих обращение к прошлому определенными значениями, и мест памяти, более устойчивых по форме, однако их идейное значение постоянно требует воспроизводства и укрепления.

Другая проблема заключается в том, чтобы разделить собственно политическое и неполитическое обращение к прошлому. Мы не считаем, что у исторического прошлого есть имманентное политическое значение, скорее отдельные факты, события, даты, образы наделяются таковым дискурсивно, когда они посредством символических жестов вводятся в политическое пространство и наполняются соответствующим звучанием. В этом плане сама операция внешних интерпретаторов, в попытке увидеть в определенных действиях или высказываниях политический подтекст, не является нейтральной. Естественно, граница между политическим и неполитическим оказывается в реальности плавающей и определяемой всегда контекстуально.

vk.com/memoria_patriae
В августе 2010 года международный отряд волонтеров восстановил воинское захоронение времен Первой мировой войны в районе г. Говерла

Помимо постоянно меняющегося набора исторических событий, которым придаются статус политически значимых, возможны ситуации, когда предпринимаются осознанные попытки политических игроков внешне деполитизировать собственную активность на «историческом поле», например, спонсируя деятельность формально независимых НКО. При этом возможна и обратная ситуация, когда частные усилия по определенным причинам получают политическое значение. В этой связи мы полагаем неудобным использовать понятие общественной дипломатии, поскольку оно изначально предрасполагает рассматривать работу некоммерческих организаций как производную от определенной внешнеполитической линии, оставляя за рамками рассмотрения более тонкие взаимосвязи.

Третья проблема связана с тем, что каждое историческое событие воспринимается всегда в разных социальных контекстах, в зависимости от них наполняясь смыслами и акцентами. В рамках нашего исследования принципиальным является разница национальных контекстов, которые мы предполагаем операционализировать в виде понятия дискурса внешнеполитической идентичности. Речь идет именно о нем, а не о структуре национальной памяти, поскольку конечное решение о том, какие исторические темы продвигать на международной арене, принимается на основе самых базовых (т.е. заложенных на дискурсивном уровне) представлений о мировом устройстве и месте своей страны в нем. Особенности российского дискурса внешнеполитической идентичности описал российско-эстонский политолог В. Морозов: государство позиционируется как главный субъект международных отношений, его понимание неотделимо от понятия нации, рассматриваемой в примордиалистском духе и обладающей некими естественными интересами; секьюритизация идентичности и готовность проводить четкую линию между «своими» и «чужими»; враждебным «Другими» оказывается Запад, в то время как Европа оказывается разделенной между Европой «истинной» и Европой «ложной». Например, в 2000-е гг. место «ложной Европы» занимали страны Прибалтики и Польши, причем ключевую роль в наделении их таким статусом играли «войны памяти»: попытки «переписывания истории Второй мировой войны», героизация бывших нацистских коллаборационистов и негативная оценка действий СССР — все это рассматривалось как свидетельство отхода от европейских ценностей, защитницей которых в данных ситуация выступала Россия [4]. Именно этот дискурс задает смысловые рамки отбора политически пригодного прошлого, продвигаемого на международном уровне. Например, в последние годы активно не только продвигался тезис о том, что именно СССР нанес поражение нацизму, но и говорилось о значительном вкладе России в победу Антанты в Первой мировой войне. Второе направление — роль России в освоении космоса, третье — вклад в мировую культуру. Поскольку в России доминирует государствоцентричный подход к истории, с акцентом на политические события, то при попытке обосновать собственный вклад в мировую историю логичным становится акцент на военных, научно-технических и культурных достижениях. Поскольку дискурс формирует пространство очевидного, то за его рамки выносится сама постановка вопроса о том, действительно подобный победно-героический стиль прагматичен и способствует достижению национальных интересов?

Актуализация исторической памяти на примере юбилея Первой мировой войны

Поскольку в России доминирует государствоцентричный подход к истории, с акцентом на политические события, то при попытке обосновать собственный вклад в мировую историю логичным становится акцент на военных, научно-технических и культурных достижениях.

Существует соблазн рассматривать актуализацию событий Первой мировой войны в контексте российской внешней политики в качестве производной от мероприятий, связанных со 100-летием Первой мировой [5]. Однако в России государственная историческая политика обратилась к этой теме только в 2012 г., в то время как зарубежная активность началась ранее. Речь идет о разрозненных действиях частных лиц, общественных объединений или дипломатических представителей. Так, в 1990-е гг., когда, например, в Польше приводились в порядок некоторые захоронения и памятники Первой мировой войны, участие в этом принимали отечественные историки-архивисты (прежде всего В. Юшко). В 2000-е гг. на уровне отдельных посольств активизировалась работа в странах (в частности, в Литве, Латвии, Чехии, Австрии, Франции), где сохранились захоронения русских солдат. Отдельные действия по обустройству мест памяти, связанных с Россией, не были связаны с продвижением какой-либо идеологии и не получили именно политического звучания. Перед нами отдельные локальные мероприятия, чья прагматика, скорее всего, определялась бюрократической логикой, личными пристрастиями сотрудников диппредставительств или необходимостью поддерживать тесные контакты с местной общественностью (включая соотечественников).

REUTERS/Phil Noble
Памятник «рожественскому перемирию» 1914 г., St Luke's Church in Liverpool

Так, в 2002 г. на Аландских островах (Финляндия) появился памятник на могиле моряков, погибших в Первую мировую войну. К 2004 г. при содействии посольства в Чехии было обустроено захоронение русских военнопленных в районе крепости Йозефов. В том же году министерства иностранных дел России и Литвы договорились об инвентаризации воинских захоронений, непосредственную активность проявили посольство России в Литве и пророссийская общественная организация «Институт военного наследия». С 2011 г. регулярными стали круглые столы и конференции, к 2014 г. отреставрированы 13 мемориалов [6]. Менее системно работали в Латвии, хотя и здесь выстраивались отношения с различными пророссийскими общественниками, совместно с которыми обустраивались некоторые братские могилы (например, в Даугавпилсе в 2012 г.). В 2011 г. при поддержке Русского центра им. Надежды Бородиной в г. Мерано (Италия) было обустроено захоронение русских военнопленных в этой провинции.

С конца 2000-х гг. усилилась роль прогосударственных общественных организаций, прежде всего Фонда Русский мир, Фонда Горчакова, Фонда Исторической перспективы, Фонда Анатолия Лисицына, Фонда Андрея Первозванного, а также Русской православной церкви. С 2014 г. Российское историческое и Российское военно-историческое общества (ключевые институты государственной «политики памяти» в современной России) также начали реализовывать отдельные международные проекты. Как видно, задействовались практически те же общественные структуры, которые занимались ранее борьбой против «антироссийских» интерпретаций истории Второй мировой войны. Формальный статус общественной организации позволял дистанцироваться от обвинений в изначальной ангажированности и политизации. Отметим, что опора на прогосударственные, но формально независимые общественные организации — одна из основных характеристик, по мнению А. Миллера, современной российской «исторической политики» [7].

wikipedia.org/ Водник
Могилы сечевых стрельцов на горе Маковка в Карпатах.

Пожалуй, впервые Первая мировая оказалась составной частью именно внешнеполитической повестки дня во время «войн памяти» между Россией и Украиной, когда последняя стала активно выстраивать свою национальную идентичность на образе СССР (и соответственно, России) как «враждебного другого». В частности, в 2010 г. президент В. Ющенко подписал Указ «О мероприятия по празднованию, всестороннему изучению и объективному освещению деятельности Украинских сечевых стрельцов». Речь идет о добровольческом соединении в составе австро-венгерской армии, чье самое крупное боевое столкновение с русской армией произошло весной 1915 г. в боях за г. Маковка (Карпаты). Попытки героизировать эти бои нашли ответ в виде действительно серьезного исследования В. Каширина, который на основе впервые изученных документов указал на необоснованность героической версии этих боев, распространяемой украинской стороной [8]. Книга была издана информационным агентством Regnum, которое активно занималось (и занимается до сих пор) продвижением российской позиции в информационном пространстве по событиям в Восточной Европе. Перед нами типичный пример противостояния «истории» и «памяти»: чествование героев Маковки на Украине является частью создаваемого национального исторического нарратива, который призван сформулировать коллективное отношение формирующейся украинской нации к своему прошлому.

В России ответ искался в поле исторической науки: ссылка на фундированное архивными документами исследование рассматривается как лучший аргумент, дезавуирующий значимость самого события, а потому и подрывающий сам нарратив. Конечно, это пример «разговора на разных языках», поскольку зачастую определенное историческое событие (особенно военный подвиг) становится частью национального нарратива не ввиду объективного исторического значения, а по причине того, что потомки наделяют его ретроспективно исторической значимостью (для себя). Вместе с тем в апреле каждого года проводимые на Украине мероприятия в честь Маковки получают соответствующее освещение в российской прессе, тем самым можно утверждать, что это событие Первой мировой стало частью виртуальной «российско-украинской» войны памяти.

ambasadarusije.rs
Патриарх Кирилл освящает «Русский Некрополь» в Белграде, 15 ноября 2014 г.

Однако с Первой мировой связаны и позитивные точки соприкосновения. В 2010 г. по инициативе украинской организации «Галицкая Русь» был инициирован гуманитарный проект Memoria Patriae по обустройству захоронений Первой мировой на Западной Украине. Основную финансовую поддержку оказал Фонд А. Лисицына (на тот момент депутат Госдумы из Ярославской области, впоследствии — сенатор), ежегодными стали волонтерные лагеря, организуемые для работ по благоустройству на сохранившихся захоронениях (в большей части из них погребены солдаты и офицеры, погибшие во время известного «брусиловского» прорыва 1916 г.). Весьма показательно, что в 2014-2016 гг. сотрудничество не остановилось. Это позволяет выразить надежду, что дорога к будущему российско-украинскому примирению может начаться именно с подобных культурных проектов.

С 2011 г., ввиду близящегося юбилея, Первая мировая война стала все чаще актуализироваться в контексте внешней политики. Идейная основа «юбилейной» деятельности (прежде всего «дипломатии памятников», в несколько меньшей — локальных акций) была структурирована описанным дискурсом внешнеполитической идентичности. Обращение к памяти о Первой мировой превращалось в обоснование роли России как одного из ключевых членов Антанты, которого несправедливо исключили из числа победителей. Отметим, что в контексте собственно историографии Первой мировой войны эта идея не является новой. В годы самой Первой мировой войны подчеркивание значимости русского фронта было необходимым для накапливания соответствующего символического капитала для будущих переговоров. В начале 1920-х гг. эти аргументы были взяты на вооружение советской дипломатией, которая искала пути выхода из международной изоляции и дополнительные обстоятельства, позволяющие отвергнуть претензии европейских стран произвести реституцию национализированной иностранной собственности. В эмиграции обоснование роли русского фронта было одним из способов нарастить «символический капитал» эмигрантских сообществ [9]. В современной России этот тезис совпал с общим недоверием к странам Запада и их нежеланием признавать значимость России как игрока мирового уровня.

Впервые Первая мировая оказалась составной частью именно внешнеполитической повестки дня во время «войн памяти» между Россией и Украиной, когда последняя стала активно выстраивать свою национальную идентичность на образе СССР (и соответственно, России) как «враждебного другого».

Именно дискурс внешнеполитической идентичности определил то, как в России воспринималось ее собственное участие в 100-летнем юбилее, сделав логичным постановку акцента на вклад России в победу Антанты. С одной стороны, на фоне ухудшения отношений со странами ЕС память о бывших союзнических отношениях приобретала повышенную значимость. С другой стороны, подобный подход делал нелогичным продвижение темы Первой мировой с бывшими противниками. Кроме того, идея значимости прошлых союзнических отношений могла быть желаемым образом воспринята только сторонниками национально-ориентированного восприятия прошлого, в то время как в 2000-х гг. силу набирала тенденция рассматривать Первую мировую как общую трагедию европейских народов с акцентом на страданиях простых людей. Подобный подход стал результатом осознанной политики по формированию единого культурного и исторического пространства ЕС, которая активно проводится начиная с 1990-х гг. Разница во взглядах наиболее характерно может быть продемонстрирована отношением к «рождественским перемириям» на фронте: если в объединенной Европе братания являются символами единства воюющих народов и торжества общечеловеческих ценностей, то в России они оцениваются однозначно негативно как акты недостойного поведения и как свидетельство разложения армии, приведшему к распаду государственности в 1917 г.

Неудивительно, что Россия оказалась не восприимчива к этому европейскому тренду (называемый некоторыми исследователями как наступление постгероической эпохи) [10]. Причем если в публичных заявлениях и говорилось о страданиях, то они выступали в качестве риторического аргумента, усиливающего исходный тезис о значимости России и недопустимости повторения Западом своих ошибок. Например, 21 января 2014 г. министр иностранных дел С. Лавров на одной из пресс-конференций, говоря о выстраивании архитектуры безопасности, отмечал: «Знаковые даты, которые будут отмечаться в текущем году — 100-летие начала Первой мировой войны и 75-летие начала Второй мировой войны — напоминают о том, к каким катастрофическим последствиям приводят вера в собственную исключительность и геополитические игры с нулевым результатом».

mkrf.ru
Памятник солдатам Русского экспедиционного корпуса, д. Курси, Франция

С точки зрения выделенных в начале статьи функций очевидно, что история Первой мировой не связана с легитимацией конкретных действий или институтов, практически не имеет никакого значения в туристическом плане. Отсюда ее значимость определяется императивами «мягкой силы» (формирование позитивного образа за рубежом) и стремлением развивать отношения с соотечественниками и пророссийскими общественными кругами.

Наиболее активно тематика Первой мировой использовалась в рамках двусторонних отношений с Сербией, Францией и Словенией. В целом это соответствует общему вектору российской внешней политики по отношению к ЕС: выстраивать сети двусторонних отношений с отдельными членами. Выдвижение этих направлений скорее связано с активностью самой внешней политики, нежели детерминировано некоей объективной значимостью событий Первой мировой.

Наиболее успешным видится именно сербский вектор ввиду не только позитивного восприятия России многими гражданами страны, но и доминирования национально-ориентированного исторического нарратива. Первая мировая — часть героического прошлого сербского народа, в то время как Россия сыграла колоссальную роль в оказании помощи своей балканской союзнице [11]. В отличие от Франции и Словении, здесь основная деятельность по актуализации памяти о Первой мировой войне осуществлялась (квази)общественными структурами. В 2009 г. по инициативе А. Лисицына совместно с представителями РПЦ в Сербии был поднят вопрос о реконструкции кладбища русских эмигрантов – участников Первой мировой войны. Так появился проект «Русского некрополя». К осени 2012 г. усилиями Фонда Анатолия Лисицына и ОАО «Газпром» была восстановлена 191 могила. После появления финансирования по линии Министерства культуры России к 100-летней годовщине отреставрировали около 800 захоронений. В 2015 г. Фондом Лисицына было подписано соглашение о сотрудничестве с Институтом имени Иво Андрича (его возглавляет Э. Кустурица), а также определены еще два объекта реставрации. Одновременно активность проявляло и российское посольство (организация выставок, конференций, возложения венков). В 2011 г. была открыта в Белграде доска в память о русских врачах и сестрах милосердия, служивших тогда в Сербии, а в сентябре 2014 г. на территории крепости Калемегдан в Белграде (ключевой туристический объект столицы) при поддержке Фонда Андрея Первозванного появился памятник русским и сербских воинам, погибшим при обороне столицы.

Дискурс внешнеполитической идентичности определил то, как в России воспринималось ее собственное участие в 100-летнем юбилее, сделав логичным постановку акцента на вклад России в победу Антанты.

Стремление напомнить о роли России выразилось и в том, что в 2014 г. были открыты сразу два мемориальных объекта, посвященных Николаю II. В частности, его бюст был установлен в Бани-Луке, Республика Сербская. А в ноябре в Белграде напротив президентского дворца состоялось открытие памятника последнему российскому императору (совместный проект Российского военно-исторического общества и Фонда исторической перспективы). Участие министра культуры В. Мединского и патриарха Кирилла в торжественной церемонии придало этому символическому акту политическое звучание (в отличие от описанных выше мероприятий). Выбор фигуры Николая II в качестве ключевого политического символа можно объяснить через обращение к описанному дискурсу внешнеполитической идентичности: российский император представлялся как защитник Сербии, который в период «июльского кризиса 1914 г.» вступился за своего союзника, не побоявшись конфликта с Австро-Венгрией. Предлагаемый Россией образ себя как заступницы (именно эту идею должен был отображать памятник Николаю II) попадает на благоприятную почву, поскольку в общем работает против вызывающих неприятие у сербских интеллектуалов утверждений, раздающиеся в ряде европейских стран, будто именно сербский национализм стал причиной Первой мировой войны [12].

В последние десятилетия акцент на героической составляющей уступил место общеевропейскому нарративу Первой мировой как трагедии народов объединенной Европы.

Если на сербском направлении происходит формирование совместного символического пространства и согласование исторических нарративов, то во Франции обращение к Первой мировой привязано преимущественно к одной теме — Русскому экспедиционному корпусу, т.е. истории двух русских бригад, которые в 1916 г. отправились на французский театр военных действий. Безусловно, их роль для общего хода войны была незначительной, а сами экспедиционные войска символизировали собою союзническое единство. Спустя практически 100-летие эта в большей степени пропагандистская история оказалась вновь использована для того, чтобы обосновать роль России в Первой мировой и указать на прошлое союзническое единство. Эти идеи оказались особенно востребованы в условиях введенных антироссийских санкций, а потому неудивительно, что ключевую роль в продвижении тематики играли официальные структуры. Впрочем, на практике интерес к сотрудничеству в данной области проявили отдельные военные историки, представители муниципальных властей и некоторых политических сил (близкие к «Национальному фронту» Марин Ле Пен), а также часть русской эмиграции. Отметим, что последняя в 1920-1930-е гг. уже сформировала собственное символическое пространство памяти о Первой мировой. Центральное место в нем отведено братскому захоронению под Мурмелоном, которое было создано (путем объединения могил) в 1930-е гг. Тогда же здесь появилась и православная часовня. Обращение к героизму Русского экспедиционного корпуса является производным из императивов дискурса внешнеполитической идентичности, однако с трудом вписывается в контекст национального исторического нарратива Франции, поскольку в последние десятилетия акцент на героической составляющей уступил место общеевропейскому нарративу Первой мировой как трагедии народов объединенной Европы.

www.rus-slo.mid.ru
Мемориальная церемония у Русской часовни, посвящённая памяти российских войнов, погибших в годы Первой мировой войны, Словения, 26 июля 2015 г.

Основное внимание уделялось созданию новых мест памяти, которые позволяли бы напомнить о роли России в истории Франции. Так, первый памятник появился еще в 2010 г. в музее Первой мировой г. Реймс. В следующем году очередной монумент открыли в центре Париже, причем на церемонии присутствовал В. Путин. Российское военно-историческое общество реализовало два проекта: памятник в виде русского солдата, держащего на руках маленькую девочку, в д. Курси (в 2015 г., в боях за эту деревню отличилась одна из русских бригад) и стела г. Бресте (в 2016 г., через этот город прибывали войска РЭК). Причем в открытии монумента в Курси принял участие министр культуры РФ В. Мединский, чье выступление были призвано символически подчеркнуть российско-французское боевое братство: «Мы высоко ценим то уважение, с которым во Франции относятся к боевому братству, которое связывало наши страны в годы Первой мировой войны. Символично, что этот памятник мы открываем накануне дня 70-летия Победы над общим врагом — гитлеровским нацизмом. И в России тоже чтят французских солдат — в частности, летчиков «Нормандии», сражавшихся рука об руку с советскими солдатами».

Отметим, что также в 2014 г. памятник в память о русских солдатах Первой мировой был открыт на элитном курорте в Каннах, в 2016 г. в Марселе по линии Российского исторического общества появилась памятная плита в память о прибытии в 1916 г. одной из русских бригад. Основная деятельность, тем более получившая политическое звучание, оказалась сосредоточена на формировании памятных мест славы русского оружия, нежели была привязана к сохранившимся захоронениям. Конечно, были и исключения. Например, в ноябре 2016 г. в Реймсе была проведена тематическая научная конференция, посвященная истории РЭК, причем в один из дней участники выезжали на захоронение под Мурмелоном, где в возложении цветов участвовали и местные французские школьники.

Инфраструктура памяти Словении нацелена на формирование общего исторического символического пространства, хотя вряд ли созданные символы можно считать сильными: слишком уж разными являются национальные исторические нарративы обеих стран.

Третьей страной стала Словения, что несколько странно, поскольку русскую императорскую армию с этой территорией связывают только могилы военнопленных, а сама Первая мировая война занимает второстепенные позиции в коллективной памяти Словении. В частности, «учреждающий исторический миф» этой страны — освобождение из-под австрийского господства, которое произошло по итогам Первой мировой при содействии стран Антанты. Героями стали борцы за независимость, в то время как многие словенцы служили в австро-венгерской армии и участвовали в сражениях против итальянцев. Память о Первой мировой оказалась на обочине национального исторического нарратива, отсутствие достаточного количества архивных источников, специальных памятных дат или значимых мемориалов лишь усиливают ее маргинализацию [13]. Можно предположить, что «юбилейная активность» изначально связана с деятельностью российского посольства, которое в 2010-е гг. обратило внимание на располагавшееся здесь захоронение русских военнопленных и построенную ими в 1916-1917 гг. часовню, а толчком для развития стал политический фактор — Словения не только экономический партнер, но и один из участников пока еще замороженного «Южного потока».

Сначала на могилах русских солдат проводились траурные церемонии, а фонд «Русский мир» устраивал бесплатные экскурсии словенских школьников в часовню. В 2011 г. возникла идея установки памятника русским и советским солдатам обеих мировых войн, а в 2015 г. участие в возложении венков на захоронении принимал премьер Д. Медведев. Открытие упомянутого памятника (установкой занималось Российское военно-историческое общество) было приурочено к визиту В. Путина в Словению. Именно словенский кейс позволяет говорить об использовании памяти о Первой мировой (вернее, об обеих мировых войнах) в эстетическом значении при организации визитов государственного уровня. Инфраструктура памяти Словении нацелена на формирование общего исторического символического пространства, хотя вряд ли созданные символы можно считать сильными: слишком уж разными являются национальные исторические нарративы обеих стран. Показательно, что, хотя в торжественных речах обоих президентов основное внимание уделялось необходимости сотрудничества, непосредственно Первая мировая представлялась несколько по-разному: Б. Пахор говорил больше о страданиях, которые принесла война, в то время как В. Путин делал упор на роли России в обеих войнах, представляя ее жертвы частью общих усилий, положенных на алтарь победы.

www.bralukapi.lv
Церемония перезахоронения останков воинов Русской Императорской армии на братском кладбище «Асоте», Латвия

Конечно, актуализация тематики Первой мировой войны не ограничилась только этими направлениями и вообще политикой по формированию мест памяти. На уровне повседневной дипломатической деятельности проводились различные мероприятия, приуроченные к 100-летию Первой мировой (конференции, памятные вечера, круглые столы, выставки, возложения венков, обустройство захоронений). Это были локальные события, необходимость которых определялась зачастую бюрократической логикой (т.е. требованиями из центрального аппарата «что-то» провести к 100-летию Первой мировой и отчитаться), а значимость заключалась в поддержании установленных связей и привлечении внимания к совместному прошлому. Все эти мероприятия мы считаем локальными символическими жестами: их внутренняя логика остается известной и значимой лишь для очень ограниченного круга участников, в то время как в медийном пространстве все эти мероприятия призваны лишь свидетельствовать об обращении к определенной теме. Причем значение, которое дискурсивно сообщается этим мероприятиям (например, «напомнить о совместном прошлом», «обозначить роль России» и пр.), может как совпадать, так и не совпадать с тем, что реально происходило.

Внешний наблюдатель обрекается на собирательство и перечисление подобных символических жестов. Так, в 2013-2015 гг. научные конференции или круглые столы (помимо рассмотренных выше стран) состоялись в Братиславе, Риге, Сантьяго, Кишиневе, Праге, Ташкенте, Кишиневе, Гронингене, Софии, а тематические вечера — в Шри-Ланке, Израиле и Эквадоре. В 2013-2014 гг. в Каула-Лумпур (Малайзия) проходили памятные мероприятия, посвященные русскому крейсеру «Жемчуг», который в годы Первой мировой погиб у берегов этой страны. Торжественное возложение венков состоялось на захоронениях русских солдат в Даугавпилсе (Латвия), Клайпеде (Литва), Миловице (Чехия), Южном Тироле (Италия), Инсбруке и г. Пече (Австрия). В Молдавии при поддержке фонда «Русский мир» была сделана ставка на продвижение темы участия гагаузов в Первой мировой (проведение творческого конкурса и выставки).

Первая мировая была практически предана забвению и в рамках отношений с Беларусью, несмотря на то, в 1915-1917 гг. здесь велись активные боевые действия.

Также несколько активизировалась работа, связанная с обустройством захоронений. В частности, дипломатические представительства, в некоторых случаях совместно с представительствами министерства обороны РФ по военно-мемориальной работе, ведут мониторинг их состояния. На средства российской стороны были восстановлены памятник и захоронение русских солдат в Оргееве (Молдавия, 2014 г.), перезахоронены обнаруженные во время поисковых экспедиций 218 русских солдат на кладбище в Асоте (Латвия), обустроено кладбище русских военнопленных в Дебренце (Венгрия, 2015 г.). Усилиями, правда, русскоязычных немцев обустроено захоронение во Франкфурте, где погребены русские военнопленные. В 2016 г. посольство в Чехии подключилось к улаживанию скандала, возникшего с отреставрированными надгробными плитами на захоронении двух русских военнопленных в г. Роуднице-над-Лабем: подрядчик ошибочно выбил на них красную звезду. Вместо нее в конечном итоге был выбит православный крест. В начале 2017 г. в венгерском Эстергоме появился памятник над захоронением русских и советских солдат обеих мировых войн.

Отметим, что далеко не на всех возможных направлениях был использован потенциал юбилея. Так, за чертой оказались страны-бывшие противники (несмотря на потенциальную актуальность темы примирения в самой Европе). Кроме того, Первая мировая была практически предана забвению и в рамках отношений с Беларусью, несмотря на то, в 1915-1917 гг. здесь велись активные боевые действия. В 2015 г. практически никак не была символически зафиксирована роль России в спасении армян от османского геноцида. На рубеже 2015-2016 гг. внешнеполитическое ведомство обеспокоилось тем, что в Киргизии и ряде других среднеазиатских стран мероприятия к 100-летию подавления «туркестанского восстания» приобретут антироссийское звучание. В соответствии с императивами дискурса внешнеполитической идентичности реакция свелась к поиску способов опровержения подобных оценок и организации ответной информационной кампании, хотя, наверное, более прагматично было бы признать трагедию тех событий и параллельно выдвинуть некое альтернативное, позитивное историческое событие. За пределами оказались и многочисленные захоронения иностранных военнопленных в России. Только летом 2017 г. появилась информация о том, что с Турцией подписано соответствующее соглашение об обустройстве братских могил в Ставрополе, Саратовской области, Владивостоке и Кирове.

Екатерина Тикун, CC BY-SA 4.0
Памятник «Памяти забытой войны, изменившей ход истории» М. Шемякина, Калининград

Таким образом, можно сделать следующие выводы. Актуализация тематики Первой мировой в контексте внешней политики России структурировалась дискурсом внешнеполитической идентичности с его императивом обозначить роль России в истории Европы. Подобный государствоцентризм больше подходил для двусторонних отношений, а потому неудивительно, что Россия практически не принимала участие в общеевропейских мероприятиях, которые фиксировали представление о войне как об общей трагедии. Такой контекст с трудом подходил для подчеркивания собственной роли в победе Антанты. При этом далеко не всегда просчитывалось, а действительно ли с точки зрения формирования имиджа страны подходит предлагаемый акцент на героизме. Стоит отметить, что трагический нарратив имеет смысл, только если ставится задача преодоления сложного прошлого во имя некоего проекта общего будущего. В этом плане России на европейском направлении нет резона отказываться от героической риторики относительно военных событий.

Основное значение уделялось формированию инфраструктуры памяти в виде установки монументов, реже — обустройству захоронений. Другими словами, речь шла о вторжении в символическое пространство других стран. Наиболее удачным оказался сербский вектор, однако важно подчеркнуть, что основные мероприятия здесь реализовывались именно общественными или дипломатическими структурами, что, собственно, привело к тому, что общее прошлое наполнилось именно политическими значениями. Сложнее ситуация обстояла во Франции, поскольку продвижение памяти о Русской экспедиционном корпусе нашло поддержку в среде отдельных соотечественников и правых политиков, однако сама эта тема так и осталась маргинальной для национального исторического нарратива Франции. Пожалуй, наиболее ярко выраженное политическое значение (в эстетической функции) Первая мировая приобрела в рамках российско-словенских отношений, но и то с двумя оговорками: здесь она шла вкупе с памятью о Второй мировой войне на фоне отсутствия других объединяющих исторических сюжетов.

России на европейском направлении нет резона отказываться от героической риторики относительно военных событий.

Основная активность осуществлялась общественными организациями и дипломатическими представительствами, а потому общая тенденция скорее заключалась в том, чтобы не допустить политизации юбилея. С одной стороны, очевиден политический императив, направленный на подчеркивание роли России в тех событиях, с другой — попытка представить обращение к прошлому как проведение «нейтральной» культурной политики. Итогом стало то, что, хотя Первая мировая (за исключением украинского направления) не превратилась в объект «войн памяти», многочисленные мероприятия скорее производили впечатление локальных событий. Вместе с тем созданная «инфраструктура памяти» представляет собой определенный актив, и важно, чтобы в дальнейшем она не была утрачена, а это возможно только если ее актуализация (через различные символические акции) будет проводиться регулярно. Более того, критический пересмотр основ дискурса внешнеполитической идентичности и отказ от восприятия истории как чего-то объективного и нуждающегося в защите позволили бы перестать рассматривать историческую проблематику как поле «информационной войны» и перевести всю работу в более прагматичное русло по созданию общих символов, служащих интеграторами если не самих стран, то отдельных межнациональных социальных сетей.

1. В более ранних статьях мы сосредоточили внимание на том, что делалось в национальном масштабе. См.: Пахалюк К.А. Первая мировая война и память о ней в современной России // Неприкосновенный запас. 2017. № 1; Пахалюк К.А. Память о Первой мировой войне в региональном измерении современной России // Вестник НИИ гуманитарных наук при Правительстве Республики Мордовия. 2017. № 1. С. 79-93; Pakhalyuk K. De la guerre «impérialiste» à la «Seconde Guerre patriotique»: l’espace mémoriel russe de la Première Guerre mondiale // La Revue Russe. 2016. № 47. P. 171-186.

2. См.: Хальбвакс М. Социальные рамки памяти. М., 2007.

3. Миллер А.И. Историческая политика в Восточной Европе начала XXI века // Историческая политика в XXI веке / Под ред. А. Миллера, М. Липман. М., 2012. С. 7-32.

4. См.: Морозов В.Е. Россия и Другие. Идентичность и границы политического сообщества. М.: НЛО, 2009. С. 315-448.

5. В основу данного раздела легла наша статья: Пахалюк К.А. Первая мировая война в контексте культурного измерения внешней политики современной России // Вестник Пермского университета. Серия: Политология. 2017. № 1. С. 17-32.

6. Международный научно-общественный форум «Великая война. Уроки истории» [стенограмма пленарного заседания] // Россия в Великой войне. М.: Издание Государственной Думы, 2014. С. 47-50.

7. См.: Миллер А.И. Историческая политика в Восточной Европе начала XXI века // Историческая политика в XXI веке / Под ред. А. Миллера, М. Липман. М., 2012. С. 7-32.

8. Каширин В.Б. Взятие годы Маковка: неизвестная победа русских войск весной 1915 года. М., 2010.

9. Колоницкий Б.И. «Забытая война»? Политика памяти, российская культура эпохи Первой мировой и культурная память // Наше прошлое: ностальгические воспоминания или угроза будущему? СПб, 2015. С. 323.

10. Krzyżanowski M., Forchtner, B. Theories and concepts in critical discourse studies: Facing challenges, moving beyond foundations // Discourse & Society. 2016, Vol. 27(3). P. 256.

11. См.: Первая мировая война: историографические мифы и историческая память. Кн. 2. Страны Антанты и Четвертного союза / под ред. О.В. Петровской. М., 2014. С. 154-158.

12. См. подробнее: Белаяц М. Кому нужна ревизия истории? Старые и новые споры о причинах Первой мировой войны. М., 2015.

13. Kranjc G. The Neglected War: The Memory of World War I in Slovenia // The Journal of Slavic Military Studies. 2009. No. 2. P. 208-235.


Оценить статью
(Голосов: 39, Рейтинг: 3.82)
 (39 голосов)
Поделиться статьей

Прошедший опрос

  1. У проблемы Корейского полуострова нет военного решения. А какое есть?
    Восстановление многостороннего переговорного процесса без предварительных условий со всех сторон  
     147 (32%)
    Решения не будет, пока ситуация выгодна для внутренних повесток Ким Чен Ына и Дональда Трампа  
     146 (32%)
    Демилитаризация региона, основанная на российско-китайском плане «заморозки»  
     82 (18%)
    Без открытого военного конфликта все-таки не обойтись  
     50 (11%)
    Ужесточение экономических санкций в отношении КНДР  
     18 (4%)
    Усиление политики сдерживания со стороны США — модернизация военной инфраструктуры в регионе  
     14 (3%)
Бизнесу
Исследователям
Учащимся